Человек считается разумным существом, понимающим, что само по себе премудрое быть не может. А красивое без любви? И это только внешний вид. А внутри? А вокруг? Премудрость! Всевышний вездесущий разум и высший, человеческий — это Бог и ты. Навечно во взаимодействии во взаимной любви. Бесконечная с твоей стороны?? Вот это самое трудное сделать в творении. Попробуй в себя своё влюбить. А так? Как Бог это делает! Жизнь тебя к этому пододвигает, но справится со своим сердцем без покаяния в этом невозможно, так как только с спасителю, спасшему от одиночества вечного, такой пылают. Никто не милует не раскаявшегося. Непремудрое это душа человеческая, покинутая её создателем, чёрная дыра. Мысли о себе, и все проклинающие. Другие царствами небесными являются. Если б не было творения, не сложили бы мнения о творце. Рассмотрели, что творец такого творения как мир может и человеком стать, потому что думали не только о временном, были до конца людьми. Так, до чего надо дошли, это получили, начали читать, до следующего дошли, получили, и теперь вместе с ежедневной имеют и еженедельную помощь в таком деле, как расположение своего сердца к главному. Главное дело на земле. Остаток пути за мгновение наше сердце пройдёт, сколько б ни прошло. Есть начало, это главное. Бесконечная любовь всех «одним рублём» наградит, и все будут рады, и великие святые и обыкновенные люди, так как все одинаково были грешниками в той или иной степени, значит, как разумные имели покаяние, и его обменяли. Остальных Бог отпустит, расступится, так как Его жизнь не тюрьма. Кого оставит в Своей, спасёт? Перед кем смирит Себя? Забудет всё за одно. Боже, будь милостив ко мне грешнику! Больше ничто не возводит на небеса, в блаженство. В чём Сам пребывает, туда и нас зовёт, создал для этого подобие Своё.

Человек считается разумным существом, понимающим, что само по себе премудрое быть не может. А красивое без любви? И это только внешний вид. А внутри? А вокруг? Премудрость! Всевышний вездесущий разум и высший, человеческий — это Бог и ты. Навечно во взаимодействии во взаимной любви. Бесконечная с твоей стороны?? Вот это самое трудное сделать в творении. Попробуй в себя своё влюбить. А так? Как Бог это делает! Жизнь тебя к этому пододвигает, но справится со своим сердцем без покаяния в этом невозможно, так как только с спасителю, спасшему от одиночества вечного, такой пылают. Никто не милует не раскаявшегося. Непремудрое это душа человеческая, покинутая её создателем, чёрная дыра. Мысли о себе, и все проклинающие. Другие царствами небесными являются. Если б не было творения, не сложили бы мнения о творце. Рассмотрели, что творец такого творения как мир может и человеком стать, потому что думали не только о временном, были до конца людьми. Так, до чего надо дошли, это получили, начали читать, до следующего дошли, получили, и теперь вместе с ежедневной имеют и еженедельную помощь в таком деле, как расположение своего сердца к главному. Главное дело на земле. Остаток пути за мгновение наше сердце пройдёт, сколько б ни прошло. Есть начало, это главное. Бесконечная любовь всех «одним рублём» наградит, и все будут рады, и великие святые и обыкновенные люди, так как все одинаково были грешниками в той или иной степени, значит, как разумные имели покаяние, и его обменяли. Остальных Бог отпустит, расступится, так как Его жизнь не тюрьма. Кого оставит в Своей, спасёт? Перед кем смирит Себя? Забудет всё за одно. Боже, будь милостив ко мне грешнику! Больше ничто не возводит на небеса, в блаженство. В чём Сам пребывает, туда и нас зовёт, создал для этого подобие Своё.

Реклама

Исправление жизни общества начинается с предоставления главе семьи отдельного угла. Одиночества не бывает, везде Бог. А Он только отцов возглавляет. Почти ничего у Него не берут, если под боком жены, а не под боком Бога. Вышел от Бога, зашёл к жене, вернулся к Богу — с этого начинается исправление жизни общества. С праздником! Поцеловать рану, которую сделал тому, кто тебя любит, означает получить прощение. Причащение телу Христа это безоговорочное помилование, так как часть Себя Бог отвергнуть не может.

Исправление жизни общества начинается с предоставления главе семьи отдельного угла. Одиночества не бывает, везде Бог. А Он только отцов возглавляет. Почти ничего у Него не берут, если под боком жены, а не под боком Бога. Вышел от Бога, зашёл к жене, вернулся к Богу — с этого начинается исправление жизни общества. С праздником! Поцеловать рану, которую сделал тому, кто тебя любит, означает получить прощение. Причащение телу Христа это безоговорочное помилование, так как часть Себя Бог отвергнуть не может.

Слабонервным не читать. В 17-м терпение Божее закончилось, на 70 лет в плен дал увести. Почти до белого листа стёр, из Православия много вытрусил. Остальное — сами. Итак, из воспоминаний великого руського художника Константина Коровина, из книги «Моя жизнь». ДОМ ЧЕСТНОЙ В июльский день, когда уже нивами полной и желтой ржи покрыты холмы и долы России, и синие васильки радостно мигают в ней, когда жужжат мухи, и раскаты далеких гроз носятся в небесах, и дождь свежит жаркий день, — я ехал на мельницу ловить рыбу удочкой. На мельницу глухую, в лесу, на реке Нерли. По краям, обросшим ольхой, ехал я в места, похожие на рай, и, право, это был рай земной — старая мельница. Вез меня знакомый крестьянин Иван Васильевич Баторин, человек хороший, рассудительный, серьезный, так сказать, настоящий крестьянин. Семейство большое, трое сыновей и трое дочерей. Сам он старший был в семье. Ехали мы лугами… День, красота! По обе стороны овсы и рожь, и трава около проселочной дороги покрыта цветами кашки. Дикая рябина в цвету, в небе весело, синее оно, и кучами клубятся белые облака. Ах, как хорошо на свете жить, как хороши простые раздольные долины родины моей России! — Ноне у нас праздник храмовой, — сказал Иван Васильевич, — Пречистая, приход-то наш. И я ездил, раннюю отстоял. Да вот потом к вам приехал. — То-то, Иван Васильевич, — говорю я, — нынче ты нарядный. Картуз новый и рубаха голубая. Я думал — ишь принарядился! Так из церкви? Ну, поздравляю с праздником. Что же из дому уехал, поди у вас веселье сегодня? — Да, в деревне праздник. Я-то не пью. Ноне угощение у нас-то. Да мне что! Завтра успею, завтра родня придет. Ну, а ноне я с вами поехал. Тоже повадно с вами-то. Я ведь любитель погулять этак по охоте. — Тпру!.. — остановил вдруг лошадь Иван Васильевич. — Слепень одолевает… Он слез с тарантаса и стал поправлять подпругу и дугу. За ним и я вылез из тарантаса и сел на бугорке у дороги. В это время подошел к нам прохожий. Я узнал в нем крестьянина той же деревни Павла. Поздоровались. Павел попросил как-то у меня работы — послужить, зимой ведь дела нет в деревне, — и я устроил его дворником в Москве. Человек он был кроткий и робкий. Как спросишь его что-нибудь, раньше чем ответит — поднимет плечи и переступает на одном месте, потом уж говорит. — Откуда идешь, Павел? — спросил я. — Да вот с карьера, от мастера железнодорожного, — показал он на длинные расчетные книжки, которые держал под мышкой. — За подписями еду в деревню, подписи набирать. — Какие подписи? — Какие! Мошенство, вот какие. Так значит: кто грамотный и пишет — такой-то, ну и получает за это десять копеек. Вроде как он работал, выходит. А он и на карьере-то не был, и на ремонте не был. Остальное получает главный мастер. Наживает. Конечно, плутовство одно. Ну что ж — посылают… — Но ведь это мошенничество? — говорю я. — Вестимо, плутня. Да кто скажет? Гривенник получает ни за что. Нешто скажет! Мы сели в тарантас, поехали дальше. — Хорошо было сегодня в Пречистом, — обратился ко мне Иван Васильевич. — Певчие были, облачение новое, боголепие. — Что ж, Иван Васильевич, певчие были, молитвы пели по случаю праздника храмового-то? — Да, всякое разное пели. — А ну, какие молитвы? — Как сказать, Кинстинтин Лисеич, ведь не упомнишь. — Но все же, что-нибудь торжественное? — Все вполне хорошо, только не по-нашему. — Как не по-нашему? — Нет, верно. Вот поют «аллилуйя, аллилуйя, двери, двери», а чего это — неведомо. А один на станции этак говорит мне: «Новую молитву знаешь?», а я говорю: «Какую?» А он говорит — новая молитва: «Отыми у всех, господи, отдай мне». — Кто это тебе сказал? Что ты? Это тебе нарочно. — Да вот, нарочно! А он говорит — есть… — Удивил ты меня, Иван Васильевич, нешто можно такой молитве быть? Совсем ты чудное говоришь, даже странно слушать. — Верно, я-то неграмотный, а вот этот-то человек, что встречный, Павел этот — ах, скажу вам — грамотный, но беду дому нашему сделал вот какую! Сестру мою через него в молодости в землю отдали. Вот какой человек. Глядеть-то тихий, а лиходей. Вот, — продолжал он, у нас в деревне, по осени повадные вечером собираются в избе — парни, девки. Ну — и танцы, гармонь, пряники, угощения. Моя сестра на возрасте, семнадцати годов. И она на повадные ходит, как и все прочие. Но вот отец Павла посылает сватьев. Значит, за Павла сестру мою прочат. Да Павлово дело крестьянское слабо. Он все больше по станции да по службе норовит. Не крестьянин он. Лошадь плохая, коровы нет, хозяйства нет настоящего. Значит — отказ. И просватали ее в Покров за вдовца, человека крепкого, молодого еще, двадцати шести годов, богатого крестьянина. Все как надо, свадьбу сыграли богатую. Гостей что было!.. А через ночь одну он и подъезжает к дому нашему тройкой и входит с женой-то в дом к нам. Мы все обедаем. Вошел, перекрестился, за руку ее берет, ставит посреди горницы и говорит: «Берите ее себе, — говорит, — мне такой в жены не надо. Она порчена». Сел на тройку и уехал… В эту ночь-то у нас крыльцо все дегтем крашено, прямо вся деревня видит. Понять надоть, чего тут! И кто той чести рад. Спасибо этому-то, что встретили! Вот этому-то тихому крестьянину, грамотному. Он задумался. — Ну вот, значит, дом наш бесчестный. Деревня знает. К колодцу сестрам пойти нельзя воды взять. Смеются. Ночью парни стучат в окно, приговаривают: «Выходи, милашка Аннушка, погулять». Ну что тут, похабство одно! Она, значит, сознается нам. А дальше что?.. Первый бил отец, потом я, братья. Мать не хотела, уходила в сарай, плакала. Ну, били. Крепка была сестра Анна! Вот, Кинстинтин Лисеич, вот и посейчас слезы из глаз идут. Она, сердяга, мне говорит: «Ваня, чего ты, бей меня по сердцу, по голове, скорей кончусь. Братец, не бей по грудям!» И вот, били-месяц, другой. Крепка была. Наконец, кровь пошла у ней горлом. Легла и стонать зачала. Видно, скоро конец. Не били уже больше. Померла через две недели — сама, значит, по себе. Соборовали. Прощения просила, поцеловалась со всеми: «Простите, — говорит, — горе вам принесла, не зная того». — Вы — убийцы! — сказал я. — А-а, да… Убивцы, да. Да нет! Ну а сестры, а вся деревня? Ведь ежели это так, то надо допущать. Тогда что? Честь-то дому какая? Эх, убивцы! Вон он, убивца-то, пошел — тихой. Уби-ив-цы… тоже вы скажете… А как же жить в этаком обмане? Дураком все его крестить кругом будут. А он-то, прохожий с карьера, Павел, прямо в лицо смеяться будет. Да, убивцы! А сестры что? Кто возьмет их в дом в жены-то себе? Этаких-то? А дети-то чьи пойдут в этаком разе? Чье дитя-то? — повернулся ко мне Иван Васильевич и глядел на меня. — Убивцы, говоришь? А что ты делать должон с эдакой-то? Что ей дом твой, муж, отец, на что? Какой совет мужу от ее или радость жисти какая? Какая вера ей, какая правда от ее? Не-ет! Этаких правильному крестьянину не надоть. Он ее правильно отдал, ему не надоть такой. Чего, чего! Последнее дело — чести нет, шабаш. На эвтом весь дом держится, да и все. — Да ведь он брал ее, Павел-то, посылал к вам сватов. Вы ведь отказали? — Чего ж он? Бери ее, уводи, венчайся. Нет, он тоже свадьбу править хотел с нами. Ровней быть. А он кто такой — матыга! Как же это до венца невесту в полюбовницы определять, где же тут венец честной? Ну-ка, скажи! Пропала сестра Анна. Иван Васильевич снял картуз, перекрестился, сказав: «Прости ей, господи, а нам простить никак невозможно. Дом честной дороже жисти». * * * В 1915 году я заехал в дом крестьянина Баторина. В доме я застал Екатерину, мать семьи Баториных. Состарившаяся Екатерина Ивановна стряпала на столе в избе творожники. Увидав меня, она ласково обрадовалась: — Здравствуй, родной Кинстинтин Лисеич, как бог милует? Все ли здоровы? — Где же Иван Васильевич? — спрашиваю я. — Тоже на войне. Вот Григорий радость принес: убили на войне, за землю постоял, за нас, родимый. Убили. Пишут письмо-то полчане: на штыках повис у их, с лошади сняли. Конногвардейский он был. Катерина вытерла нос фартуком и ушла за печку. Я молчал. Выйдя из-за печки с заплаканными глазами, сказала, обратись ко мне: — Убили ништо — за честь, а вот жалко мне Анну-то, дочь. — Катерина заплакала. — Пошто сгибла? — Что же ты, Катерина, — говорю я, — не защитила? Отправила бы ее. — Да как? Ведь две-то дочери. Еще ведь их замуж надо отдавать. Теперь отдали хорошо, уж внучата есть. А то, поди, кто возьмет? А ему-то. Павлу, я сто двадцать рублев давала, что за жисть скопила тихонько. А он туда-сюда! Говорит, мало! Слабый он. Ах, горе! Кажинную ночь во сне Аннушку вижу. И венец на ней смертный. Ну вот как заря утреня — пунцовый. https://biography.wikireading.ru/48260

Слабонервным не читать. В 17-м терпение Божее закончилось, на 70 лет в плен дал увести. Почти до белого листа стёр, из Православия много вытрусил. Остальное — сами. Итак, из воспоминаний великого руського художника Константина Коровина, из книги «Моя жизнь».
ДОМ ЧЕСТНОЙ
В июльский день, когда уже нивами полной и желтой ржи покрыты холмы и долы России, и синие васильки радостно мигают в ней, когда жужжат мухи, и раскаты далеких гроз носятся в небесах, и дождь свежит жаркий день, — я ехал на мельницу ловить рыбу удочкой. На мельницу глухую, в лесу, на реке Нерли. По краям, обросшим ольхой, ехал я в места, похожие на рай, и, право, это был рай земной — старая мельница. Вез меня знакомый крестьянин Иван Васильевич Баторин, человек хороший, рассудительный, серьезный, так сказать, настоящий крестьянин. Семейство большое, трое сыновей и трое дочерей. Сам он старший был в семье.

Ехали мы лугами… День, красота! По обе стороны овсы и рожь, и трава около проселочной дороги покрыта цветами кашки. Дикая рябина в цвету, в небе весело, синее оно, и кучами клубятся белые облака. Ах, как хорошо на свете жить, как хороши простые раздольные долины родины моей России!

— Ноне у нас праздник храмовой, — сказал Иван Васильевич, — Пречистая, приход-то наш. И я ездил, раннюю отстоял. Да вот потом к вам приехал.

— То-то, Иван Васильевич, — говорю я, — нынче ты нарядный. Картуз новый и рубаха голубая. Я думал — ишь принарядился! Так из церкви? Ну, поздравляю с праздником. Что же из дому уехал, поди у вас веселье сегодня?

— Да, в деревне праздник. Я-то не пью. Ноне угощение у нас-то. Да мне что! Завтра успею, завтра родня придет. Ну, а ноне я с вами поехал. Тоже повадно с вами-то. Я ведь любитель погулять этак по охоте.

— Тпру!.. — остановил вдруг лошадь Иван Васильевич. — Слепень одолевает…

Он слез с тарантаса и стал поправлять подпругу и дугу.

За ним и я вылез из тарантаса и сел на бугорке у дороги. В это время подошел к нам прохожий. Я узнал в нем крестьянина той же деревни Павла. Поздоровались. Павел попросил как-то у меня работы — послужить, зимой ведь дела нет в деревне, — и я устроил его дворником в Москве. Человек он был кроткий и робкий. Как спросишь его что-нибудь, раньше чем ответит — поднимет плечи и переступает на одном месте, потом уж говорит.

— Откуда идешь, Павел? — спросил я.

— Да вот с карьера, от мастера железнодорожного, — показал он на длинные расчетные книжки, которые держал под мышкой. — За подписями еду в деревню, подписи набирать.

— Какие подписи?

— Какие! Мошенство, вот какие. Так значит: кто грамотный и пишет — такой-то, ну и получает за это десять копеек. Вроде как он работал, выходит. А он и на карьере-то не был, и на ремонте не был. Остальное получает главный мастер. Наживает. Конечно, плутовство одно. Ну что ж — посылают…

— Но ведь это мошенничество? — говорю я.

— Вестимо, плутня. Да кто скажет? Гривенник получает ни за что. Нешто скажет!

Мы сели в тарантас, поехали дальше.

— Хорошо было сегодня в Пречистом, — обратился ко мне Иван Васильевич. — Певчие были, облачение новое, боголепие.

— Что ж, Иван Васильевич, певчие были, молитвы пели по случаю праздника храмового-то?

— Да, всякое разное пели.

— А ну, какие молитвы?

— Как сказать, Кинстинтин Лисеич, ведь не упомнишь.

— Но все же, что-нибудь торжественное?

— Все вполне хорошо, только не по-нашему.

— Как не по-нашему?

— Нет, верно. Вот поют «аллилуйя, аллилуйя, двери, двери», а чего это — неведомо. А один на станции этак говорит мне: «Новую молитву знаешь?», а я говорю: «Какую?» А он говорит — новая молитва: «Отыми у всех, господи, отдай мне».

— Кто это тебе сказал? Что ты? Это тебе нарочно.

— Да вот, нарочно! А он говорит — есть…

— Удивил ты меня, Иван Васильевич, нешто можно такой молитве быть? Совсем ты чудное говоришь, даже странно слушать.

— Верно, я-то неграмотный, а вот этот-то человек, что встречный, Павел этот — ах, скажу вам — грамотный, но беду дому нашему сделал вот какую! Сестру мою через него в молодости в землю отдали. Вот какой человек. Глядеть-то тихий, а лиходей. Вот, — продолжал он, у нас в деревне, по осени повадные вечером собираются в избе — парни, девки. Ну — и танцы, гармонь, пряники, угощения. Моя сестра на возрасте, семнадцати годов. И она на повадные ходит, как и все прочие. Но вот отец Павла посылает сватьев. Значит, за Павла сестру мою прочат. Да Павлово дело крестьянское слабо. Он все больше по станции да по службе норовит. Не крестьянин он. Лошадь плохая, коровы нет, хозяйства нет настоящего. Значит — отказ. И просватали ее в Покров за вдовца, человека крепкого, молодого еще, двадцати шести годов, богатого крестьянина. Все как надо, свадьбу сыграли богатую. Гостей что было!.. А через ночь одну он и подъезжает к дому нашему тройкой и входит с женой-то в дом к нам. Мы все обедаем. Вошел, перекрестился, за руку ее берет, ставит посреди горницы и говорит: «Берите ее себе, — говорит, — мне такой в жены не надо. Она порчена». Сел на тройку и уехал… В эту ночь-то у нас крыльцо все дегтем крашено, прямо вся деревня видит. Понять надоть, чего тут! И кто той чести рад. Спасибо этому-то, что встретили! Вот этому-то тихому крестьянину, грамотному.

Он задумался.

— Ну вот, значит, дом наш бесчестный. Деревня знает. К колодцу сестрам пойти нельзя воды взять. Смеются. Ночью парни стучат в окно, приговаривают: «Выходи, милашка Аннушка, погулять». Ну что тут, похабство одно! Она, значит, сознается нам. А дальше что?.. Первый бил отец, потом я, братья. Мать не хотела, уходила в сарай, плакала. Ну, били. Крепка была сестра Анна! Вот, Кинстинтин Лисеич, вот и посейчас слезы из глаз идут. Она, сердяга, мне говорит: «Ваня, чего ты, бей меня по сердцу, по голове, скорей кончусь. Братец, не бей по грудям!» И вот, били-месяц, другой. Крепка была. Наконец, кровь пошла у ней горлом. Легла и стонать зачала. Видно, скоро конец. Не били уже больше. Померла через две недели — сама, значит, по себе. Соборовали. Прощения просила, поцеловалась со всеми: «Простите, — говорит, — горе вам принесла, не зная того».

— Вы — убийцы! — сказал я.

— А-а, да… Убивцы, да. Да нет! Ну а сестры, а вся деревня? Ведь ежели это так, то надо допущать. Тогда что? Честь-то дому какая? Эх, убивцы! Вон он, убивца-то, пошел — тихой. Уби-ив-цы… тоже вы скажете… А как же жить в этаком обмане? Дураком все его крестить кругом будут. А он-то, прохожий с карьера, Павел, прямо в лицо смеяться будет. Да, убивцы! А сестры что? Кто возьмет их в дом в жены-то себе? Этаких-то? А дети-то чьи пойдут в этаком разе? Чье дитя-то? — повернулся ко мне Иван Васильевич и глядел на меня. — Убивцы, говоришь? А что ты делать должон с эдакой-то? Что ей дом твой, муж, отец, на что? Какой совет мужу от ее или радость жисти какая? Какая вера ей, какая правда от ее? Не-ет! Этаких правильному крестьянину не надоть. Он ее правильно отдал, ему не надоть такой. Чего, чего! Последнее дело — чести нет, шабаш. На эвтом весь дом держится, да и все.

— Да ведь он брал ее, Павел-то, посылал к вам сватов. Вы ведь отказали?

— Чего ж он? Бери ее, уводи, венчайся. Нет, он тоже свадьбу править хотел с нами. Ровней быть. А он кто такой — матыга! Как же это до венца невесту в полюбовницы определять, где же тут венец честной? Ну-ка, скажи! Пропала сестра Анна.

Иван Васильевич снял картуз, перекрестился, сказав: «Прости ей, господи, а нам простить никак невозможно. Дом честной дороже жисти».

* * *

В 1915 году я заехал в дом крестьянина Баторина. В доме я застал Екатерину, мать семьи Баториных. Состарившаяся Екатерина Ивановна стряпала на столе в избе творожники. Увидав меня, она ласково обрадовалась:

— Здравствуй, родной Кинстинтин Лисеич, как бог милует? Все ли здоровы?

— Где же Иван Васильевич? — спрашиваю я.

— Тоже на войне. Вот Григорий радость принес: убили на войне, за землю постоял, за нас, родимый. Убили. Пишут письмо-то полчане: на штыках повис у их, с лошади сняли. Конногвардейский он был.

Катерина вытерла нос фартуком и ушла за печку. Я молчал. Выйдя из-за печки с заплаканными глазами, сказала, обратись ко мне:

— Убили ништо — за честь, а вот жалко мне Анну-то, дочь. — Катерина заплакала. — Пошто сгибла?

— Что же ты, Катерина, — говорю я, — не защитила? Отправила бы ее.

— Да как? Ведь две-то дочери. Еще ведь их замуж надо отдавать. Теперь отдали хорошо, уж внучата есть. А то, поди, кто возьмет? А ему-то. Павлу, я сто двадцать рублев давала, что за жисть скопила тихонько. А он туда-сюда! Говорит, мало! Слабый он. Ах, горе! Кажинную ночь во сне Аннушку вижу. И венец на ней смертный. Ну вот как заря утреня — пунцовый.
https://biography.wikireading.ru/48260

Во Вселенской Еженедельной Общей Молитве (греч.: литургии) участвовать дано всем. Благодаря тому, что Бог стал человеком. К молитвам этого Человека присоединяйте свои, и всё будет хорошо. Без вариантов. Разум всевышний Своему Слову не может отказать. Вот какова любовь Вездесущего к Своему созданию, миру, в особенности — человеку. С праздником! Чтобы бесконечное было вечным, премудрость принесла в жертву создателя всего, Своё Слово, отправив Его стать человеком. Мир увековечен благодаря тому, что его частью стал Бессмертный. Главное дело которого на сегодняшний день участвовать в еженедельном собрании Своих учеников. Вечером начинает править, возглавляя, а заканчивает утром. Благодаря тому, что земным предоставляется перерыв на сон, в общей сложности они участвуют в этом на протяжении 2-3 часов, если только это не происходит в монастыре. Но у всех одинаково заканчивается это: причащением телу того, кто с места перед престолом Божьим участвовал в этом.

Во Вселенской Еженедельной Общей Молитве (греч.: литургии) участвовать дано всем. Благодаря тому, что Бог стал человеком. К молитвам этого Человека присоединяйте свои, и всё будет хорошо. Без вариантов. Разум всевышний Своему Слову не может отказать. Вот какова любовь Вездесущего к Своему созданию, миру, в особенности — человеку. С праздником! Чтобы бесконечное было вечным, премудрость принесла в жертву создателя всего, Своё Слово, отправив Его стать человеком. Мир увековечен благодаря тому, что его частью стал Бессмертный. Главное дело которого на сегодняшний день участвовать в еженедельном собрании Своих учеников. Вечером начинает править, возглавляя, а заканчивает утром. Благодаря тому, что земным предоставляется перерыв на сон, в общей сложности они участвуют в этом на протяжении 2-3 часов, если только это не происходит в монастыре. Но у всех одинаково заканчивается это: причащением телу того, кто с места перед престолом Божьим участвовал в этом.

Как на месте храма бассейн побывал. Тоже круглый и тоже место общей, только не молитвы, а гимнастики. Но всё вернулось на круги своя. Поправлять здоровье, начиная с себя, а не со своего тела, это правильная забота о себе. Когда в храмах не собираются, а приходят в храмы, тогда у неразумных Бог храмы отбирает, превращая их во что угодно. Лучше уж заботиться о безбожниках, чем о тех, кто считает себя Божьими, но не является таковыми. Насколько у главы (семьи, общины, народа) чистое сердце, настолько Бог при деле. Вскоре хорошего будет много, значит и гордости много может быть, всё начнёт рушиться, если о главе и членах его тела нет обоюдной смиренной молитвы.

Как на месте храма бассейн побывал. Тоже круглый и тоже место общей, только не молитвы, а гимнастики. Но всё вернулось на круги своя. Поправлять здоровье, начиная с себя, а не со своего тела, это правильная забота о себе.

Когда в храмах не собираются, а приходят в храмы, тогда у неразумных Бог храмы отбирает, превращая их во что угодно. Лучше уж заботиться о безбожниках, чем о тех, кто считает себя Божьими, но не является таковыми.

Насколько у главы (семьи, общины, народа) чистое сердце, настолько Бог при деле. Вскоре хорошего будет много, значит и гордости много может быть, всё начнёт рушиться, если о главе и членах его тела нет обоюдной смиренной молитвы.

У нас «подземкой» это не называют. И это для простых людей. И проезд стоит очень мало. Лучший — почти за копейки. По музеям в виде станций-храмов походил, на произведения искусства посмотрел (и в буквальном смысле тоже), отдохнул, в пробках не стоял, не нервничал, чистым воздухом дышал, не мёрз и не жарко было, заодно домой добрался, время не терял… Москва действительно столица с большой буквы, половине мира задаёт темп, служит, в том числе ориентиром не только городам России.

У нас «подземкой» это не называют. И это для простых людей. И проезд стоит очень мало. Лучший — почти за копейки. По музеям в виде станций-храмов походил, на произведения искусства посмотрел (и в буквальном смысле тоже), отдохнул, в пробках не стоял, не нервничал, чистым воздухом дышал, не мёрз и не жарко было, заодно домой добрался, время не терял… Москва действительно столица с большой буквы, половине мира задаёт темп, служит, в том числе ориентиром не только городам России.

Духовное — это состояние, его нельзя потрогать, как царство небесное, которое не тюрьма. В то, что без стен, интересно входят. Оно приходит, так как это дар. С праздником! Не войти в Божее состояние без покаяния. Когда тебя милуют, тогда что происходит? Счастье. А когда таким образом выходишь из одиночества смертного, вечного? Счастье, которое Бог испытывает, точнее всего можно описать словом «царство». Высшее — небесное, как известно. Чтобы ещё кто-то это испытал… И пошёл к созданию подобного Себе разума.

Духовное — это состояние, его нельзя потрогать, как царство небесное, которое не тюрьма. В то, что без стен, интересно входят. Оно приходит, так как это дар. С праздником! Не войти в Божее состояние без покаяния. Когда тебя милуют, тогда что происходит? Счастье. А когда таким образом выходишь из одиночества смертного, вечного? Счастье, которое Бог испытывает, точнее всего можно описать словом «царство». Высшее — небесное, как известно. Чтобы ещё кто-то это испытал… И пошёл к созданию подобного Себе разума.

Боль на Руси и у руських — это укрАинское и белоРусское, укрАина и белаРусь. Запад расширяется, и кто не под Москвой, те его рабы рано или поздно.

Ни Крым, ни Севастополь, ни любой другой город на Руси никогда не был ни укрАинским, ни белоРусским. Руськие города нерусские якобы вследствие продвижения запада.